Kristen Stewart & Jesse Eisenberg - Variety Directors on Directors. Часть 1
Джесси Айзенберг и Кристен Стюарт (Variety: Directors on Directors)
Кристен Стюарт о том, как она адаптировала книгу «Хронология воды» для экрана: «Женщинам приходится бороться с некой врожденной, удушающей невидимостью, даже если они не подвергались насилию со стороны отца. Я не хотела делать заявлений вроде: „Вот о чем фильм“. В книге было что-то такое, что отражало универсальность проблемы молодой девушки, пытающейся заявить о своем голосе, которому велено замолчать».
Кристен Стюарт: Я бы, наверное, сняла этот фильм, даже если бы никогда не была актрисой. Не было ощущения, что я «выпускаюсь» и теперь хочу поставить галочку в этом пункте. Несмотря на то, что мы... Извини.
Джесси Айзенберг: Что? Что? О боже.
Кристен Стюарт: Это, кстати, должно быть вступлением. Ты в порядке? Потому что мне кажется...
Джесси Айзенберг: Да, ты...
Кристен Стюарт: Подожди, но я даже не шучу, потому что мы часто именно так и приветствуем друг друга.
Джесси Айзенберг: Это уместно.
Кристен Стюарт: Так ты...
Джесси Айзенберг: Это уместно. Так ты...
Кристен Стюарт: Да.
Джесси Айзенберг: Да.
Кристен Стюарт: Ты в порядке?
Джесси Айзенберг: Да, так что давай начнем. Мы начинаем?
Кристен Стюарт: Да.
Джесси Айзенберг: Хорошо, тогда давай используем это и начнем. Итак, ладно, мы здесь, мы сидим в этих двух креслах, и я очень рад снова тебя видеть.
Кристен Стюарт: Взаимно (Всегда).
Джесси Айзенберг: Кажется, в последний раз, когда я тебя видел, мы стояли. Так что здорово видеть тебя в таком качестве. Эм... Так, ладно. Я просто начну, если ты не против.
Кристен Стюарт и Джесси Айзенберг, вспоминая свою 18-летнюю дружбу, шутят: «Мне кажется, я знаю тебя уже много жизней».
Джесси Айзенберг: Ну...Мы знаем друг друга очень давно, типа, мы знаем друг друга уже… [издает звук щелчка языком].
Джесси Айзенберг: …15 лет, я думаю, верно? Должно быть, уже 15…
Кристен Стюарт: Мне было 17, когда мы познакомились.
Джесси Айзенберг: А сколько тебе лет сейчас?
Кристен Стюарт: Мне 35.
Джесси Айзенберг: О боже мой, мы знаем друг друга дольше, чем это. Господи Иисусе.
Джесси Айзенберг: Эм… О боже мой, правда?
Кристен Стюарт: Да, это пугает. Время.
Джесси Айзенберг: 18 лет… о боже мой. О боже мой, это, вау, это так странно.
Кристен Стюарт: Да.
Джесси Айзенберг: Эм, и, э-э, так здорово тебя видеть…
Кристен Стюарт: Я знаю тебя дольше, чем я жила до того, как узнала тебя.
Джесси Айзенберг: Я думаю, ты, вероятно, чувствовала бы так в любом случае, но это буквально правда.
Кристен Стюарт: Да, я думаю, многие люди так себя чувствуют. Такое ощущение, что я знаю тебя дольше, чем нет… Много жизней.
Джесси Айзенберг: Да, я посмотрел твой фильм сейчас, ну, часов 24 назад. И, прежде всего, я был просто поражен с разных точек зрения. Первой мыслью было: подождите, мы можем так делать? Я не знал, что мы можем так делать. И под этим я подразумеваю то, что ты сделала, — это просто невероятно смелая вещь. Во-вторых, я не знаю, как ты донесла это до других людей. У меня появилось больше вопросов после того, как я посмотрел... Во-первых, мне очень понравилось. Но у меня возникли вопросы, потому что я никогда не видел ничего подобного. Возможно, это мое невежество в кино. Я никогда не видел такого фильма. Я никогда не видел ничего подобного, сделанного кем-то, кого я знаю, кто также является забавным человеком, общительным, как я. И я такой: это... И потом я действительно пытался понять, как ты его создала, как ты рассказала другим людям, каким он будет. Как выглядел сценарий? Как ты говоришь актерам: «Это ваши сцены», и «О, эта сцена относится к этому возрасту»? Потому что всё это казалось невероятным коллажем чувств. Как ты объясняешь звукорежиссёрам? «Мы хотим, чтобы это ощущалось как жужжание, которое напоминает нам о том чувстве, когда она была под водой 20 минут назад». Я просто сидел и гадал на чисто практическом уровне. Как выглядит сценарий? Как можно задумать нечто подобное? Что дает книга, что ты берешь из неё? Могла бы ты дать мне ответы на что-нибудь из этого?
Кристен Стюарт: В общем, я прочитала книгу, и она катарсически обнажает суть, даже если у тебя не было проблем с зависимостями. И если ты отец, и у тебя вполне позитивные отношения, там была атмосфера своего рода «нарушения границ». Мы оба довольно застенчивые люди, но есть врожденная, удушающая невидимость, с которой женщинам приходится бороться, даже если они не подвергались насилию со стороны отца. В форме книги было что-то, что, как мне показалось, напрямую перекликается с тем, что может кино. Когда ты доверяешь фильму и когда можешь доверять не аудитории, а другим людям в том, чтобы они восприняли мысль по мере её формирования. Я желаю тебе только лучшего. Я не хотела делать заявлений, типа «этот фильм о том-то». Всё это было не о синопсисе, а о синапсе. Мне кажется, если у тебя есть немного доверия к своим собственным развивающимся мыслям, то в повествование вкладывается гораздо больше, пока оно развивается, а не когда оно уже является результатом чего-то. И я подумала: я действительно хочу увидеть итерацию опыта. Я хотела снять фильм о том, как писательство может спасти тебя, как искусство может спасти тебя, как это своего рода необходимость. Даже если ты не создаешь что-то для потребления другими, существуют искусные и поэтичные способы исследовать свои внутренние ландшафты в связи со временем. И единственный способ передать это в искусстве — монтаж. А также съемка на пленку — не потому, что это ностальгично и зернисто, а потому, что между кадрами, которые мы делаем, зияют такие огромные дыры. Так что ты можешь буквально вставить свою собственную жизнь в эти пропасти. В книге было что-то, что говорило об универсальности опыта молодой девушки, пытающейся раскопать голос, которому велели заткнуться и измениться, чтобы не быть услышанным. «Не смей». Мне приходилось каждый божий день напоминать людям, что мы создаем поэму.
Джесси Айзенберг: Это как раз то, что мне было интересно. Так ты это формулировала и для людей, которые платили за фильм, и для актеров, и для оператора — что это поэма? Мол, «не думайте об этом как о чем-то буквальном»? Как ты преподносишь это людям, чтобы они включились в процесс, который, как я представляю, невозможно осознать, пока не увидишь результат?
Кристен Стюарт: Я думаю, фильм о доверии к себе и умении слушать себя, что трудно и не всегда прямолинейно. И так воодушевляет видеть, как что-то пытается нащупать свой голос, прежде чем оно его обретет. Потому что в конце фильма он становится вполне упорядоченным. Мы знаем, какой это год. Мы знаем время. Мы знаем, где она находится в своей жизни.
Джесси Айзенберг: Верно, она достигла плато.
Кристен Стюарт: Да. А в начале... в любое время, когда кто-то спрашивал: «Какой это год? Какой исполнитель в это время?», я отвечала: «Это Эмми в любое время, если только ей не меньше 15». Ты держишь так много всего так близко. Есть яркие образы, которые просто определяют то, кем ты себя считаешь. И чем дальше воспоминания, тем больше они принимают своего рода архитектурные формы, не подкрепленные последовательностью событий. Где ты говоришь: «Я знаю это чувство, но я не знаю, как я туда попала. Я не знаю, что произошло после».
Джесси Айзенберг: Точно, и в этом проблема разговоров о фильме, потому что я пытался описать его своей жене. Его так трудно обсуждать, потому что в итоге ты начинаешь полагаться — по крайней мере, я — на эти сюжетные нити: «потом она находит писательство», «потом она встречает этого парня». Но это ни в коей мере не описывает сам опыт, потому что, как ты сказала, это «синаптическая» вещь. Это висцеральное качество. Для меня это кажется одной из тех вещей, о которых — если говорить о нас с тобой — у нас есть преимущество: мы известные актеры. И это позволяет нам, или даже накладывает ответственность, делать что-то, что немного сложнее передать. Я думаю, ты сделала это в тысячу раз больше, чем я, потому что твой фильм очень, очень трудно передать. Мой фильм, возможно, немного необычен по тону, но твой необычен формально. Как ты думаешь, часть причины, по которой ты смогла сделать что-то настолько формально необычное и абстрактное (и результат поразителен, но это не было гарантировано), заключается в том, что ты известный человек? Ты показала, что у тебя хороший вкус, ты работала со всеми этими людьми, и есть определенное доверие к тому, что это делаешь ты, а не кто-то другой?
Кристен Стюарт: Да, и мне это тоже было нелегко.
Джесси Айзенберг: Я имею в виду, это заняло столько лет. Я читал, это заняло около восьми лет или вроде того.
Кристен Стюарт: Да, я думаю, были люди, которые любили меня и которым просто искренне надоело слушать, как я расстраиваюсь из-за чего-то. Ведь были и другие варианты моего «первого выбора» — что-то более сдержанное, будь то адаптация или что-то личное. Я была так убеждена, что способ «застолбить» что-то, что никуда не денется, — это придерживаться формальной стороны. Я не хотела снимать фильм об угнетении. Да, конечно, эти вещи вшиты в сюжет, но фильм о податливости наших собственных реальностей. И что подходит для этого больше, чем этот конкретный медиум? Это как когда ты смотришь фильм Тарковского и думаешь: «О, тебе позволено вовлекать людей в свой мимолетный, порхающий туда-сюда, но при этом абсолютно точно эмоционально связанный опыт». Даже если на бумаге это может не выглядеть так... Я думаю, визуально ты создаешь поразительные образы и звуково связываешь их «сетью дома с привидениями» — тем, что чувствует один человек. Это легкий фильм для просмотра, и он на самом деле забавный, потому что напоминает о том, что значит иметь такой «разбросанный» опыт.
Джесси Айзенберг: Это вовлекает так, что становится весело. Я не знаю, как это описать — ты видишь, как с этим человеком происходят худшие вещи, но в этом каким-то образом есть радость.
Кристен Стюарт: Но вся причина, по которой это весело, в том, что этого бы не существовало, если бы она не рассказала тебе об этом. К середине фильма ты понимаешь: «О, этот человек — своего рода ненадежный рассказчик, раздражающий, очень непокорный». Ты часто не знаешь, чего от нее ожидать. Но это не важно, потому что ты получаешь эту историю только по ее собственной воле. Если бы она этого не сделала, мы бы не узнали эту историю. Когда в середине фильма она дает название — «Хронология воды», ты думаешь: «О, этот человек, который едва может держать голову над водой, явно и есть та причина, по которой мы получили эту книгу и этот фильм по этой книге». Это полностью в ее руках.
Джесси Айзенберг: В истории я говорю: «Вот каково это — быть мной. Женщиной, которая преподает английский». Наверное, я спрашивал раньше, но попробую спросить лучше...
Кристен Стюарт: Я могу ответить лучше.
Джесси Айзенберг: Нет, вот мой вопрос: чувствовала ли ты ответственность сделать что-то более необычное, потому что ты известная актриса, или это целиком твой вкус?
Кристен Стюарт: Это целиком мой вкус. Я бы никогда не смогла сделать что-то прямолинейное. Я имею в виду, этот фильм больше никогда не повторится. Он очень специфически основан на духовности. Он о праве говорить. Так что это сорвало для меня пломбу как для человека, который хочет выражать себя.
Джесси Айзенберг: Да, ты чувствовала, что у тебя есть гибкость сделать это именно так из-за того, какова сама история.
Кристен Стюарт: Миссия этой истории такова: нет, чувак, посвяти себя тому, чтобы требовать терпения от людей, которые хотят слушать, а не тому, чтобы удовлетворять... Знаешь, во всех этих интервью я всегда чувствую себя так, будто читаю лекцию о фильме и размываю суть. Это для того, чтобы другие люди вкладывали в него свою жизнь.
Джесси Айзенберг: Да, конечно, конечно. Нет, я размываю, я понимаю.
Кристен Стюарт: Идея сделать фильм более... ну, более буквальным. Я просто не могла.
Джесси Айзенберг: Правда?
Кристен Стюарт: Нет.
Джесси Айзенберг: Хотя ты снималась в таких и явно видишь в них ценность...
Кристен Стюарт: Иногда они забавные, безусловно. Но это просто совсем не мой вкус.
Джесси Айзенберг: Тебе нравятся ассоциативные, поэтичные, открытые вещи, которые точны и говорят о чем-то конкретном, но приглашают людей к несогласию? Приглашают людей получить совершенно разный опыт? Почему ты думаешь, что это твой вкус? Как это развилось? Я спрашиваю, потому что...
Кристен Стюарт: Я не люблю, когда мне говорят, что делать. Я не хочу говорить людям, что им делать.
Джесси Айзенберг: Да, вот оно. Вот и всё.
Кристен Стюарт: Да, ты прав. Вот и всё.
Джесси Айзенберг: У меня было воспоминание, когда я смотрел твой фильм. По-моему, лет 10 назад ты дала мне сценарий короткометражки, которую написала — о ком-то на пляже, кто умирает от жажды.
Кристен Стюарт: Да.
Джесси Айзенберг: Знаешь, что в этом интересно? Когда я его читал, у меня была та же мысль, что и при просмотре твоего фильма. Я такой: «О, вот как работает её разум». Это завораживает. И это имеет больше смысла, чем то, чего я ожидал бы — ну, не знаю, что-то вроде нашего с тобой разговора.
Кристен Стюарт: Ну, я полагаю, я не писатель. На самом деле, писательство — это своего рода необходимая вещь, чтобы добраться до того, что я хочу сделать: снять что-то. Эта книга... сценарий был таким плотным. Мы вырезали «пять фильмов» из этого фильма. Следующее, что я хочу сделать... я хочу сделать что-то невероятно лаконичное, чтобы оно могло расширяться, дышать и становиться гораздо более живым и масштабным, когда мы начнем съемки.
Джесси Айзенберг: Вместо того чтобы сокращать потом.
Кристен Стюарт: Да, вместо того чтобы сокращать на монтаже. Я такая: «Вау».
Джесси Айзенберг: Это было просто совпадение, что ты написала ту вещь про женщину, которая так отчаянно нуждается в воде, что ползет по пляжу и умирает?
Кристен Стюарт: Клянусь, это совпадение. Хотя, должно быть, у меня есть какая-то фиксация на этом. Я ведь такой домашний кот, который даже лапу в раковину не сунет.
Джесси Айзенберг: О, интересно.
Джесси Айзенберг: Это как раз то, что мне было интересно. Так ты это формулировала и для людей, которые платили за фильм, и для актеров, и для оператора — что это поэма? Мол, «не думайте об этом как о чем-то буквальном»? Как ты преподносишь это людям, чтобы они включились в процесс, который, как я представляю, невозможно осознать, пока не увидишь результат?
Кристен Стюарт: Я думаю, фильм о доверии к себе и умении слушать себя, что трудно и не всегда прямолинейно. И так воодушевляет видеть, как что-то пытается нащупать свой голос, прежде чем оно его обретет. Потому что в конце фильма он становится вполне упорядоченным. Мы знаем, какой это год. Мы знаем время. Мы знаем, где она находится в своей жизни.
Джесси Айзенберг: Верно, она достигла плато.
Кристен Стюарт: Да. А в начале... в любое время, когда кто-то спрашивал: «Какой это год? Какой исполнитель в это время?», я отвечала: «Это Эмми в любое время, если только ей не меньше 15». Ты держишь так много всего так близко. Есть яркие образы, которые просто определяют то, кем ты себя считаешь. И чем дальше воспоминания, тем больше они принимают своего рода архитектурные формы, не подкрепленные последовательностью событий. Где ты говоришь: «Я знаю это чувство, но я не знаю, как я туда попала. Я не знаю, что произошло после».
Джесси Айзенберг: Точно, и в этом проблема разговоров о фильме, потому что я пытался описать его своей жене. Его так трудно обсуждать, потому что в итоге ты начинаешь полагаться — по крайней мере, я — на эти сюжетные нити: «потом она находит писательство», «потом она встречает этого парня». Но это ни в коей мере не описывает сам опыт, потому что, как ты сказала, это «синаптическая» вещь. Это висцеральное качество. Для меня это кажется одной из тех вещей, о которых — если говорить о нас с тобой — у нас есть преимущество: мы известные актеры. И это позволяет нам, или даже накладывает ответственность, делать что-то, что немного сложнее передать. Я думаю, ты сделала это в тысячу раз больше, чем я, потому что твой фильм очень, очень трудно передать. Мой фильм, возможно, немного необычен по тону, но твой необычен формально. Как ты думаешь, часть причины, по которой ты смогла сделать что-то настолько формально необычное и абстрактное (и результат поразителен, но это не было гарантировано), заключается в том, что ты известный человек? Ты показала, что у тебя хороший вкус, ты работала со всеми этими людьми, и есть определенное доверие к тому, что это делаешь ты, а не кто-то другой?
Кристен Стюарт: Да, и мне это тоже было нелегко.
Джесси Айзенберг: Я имею в виду, это заняло столько лет. Я читал, это заняло около восьми лет или вроде того.
Кристен Стюарт: Да, я думаю, были люди, которые любили меня и которым просто искренне надоело слушать, как я расстраиваюсь из-за чего-то. Ведь были и другие варианты моего «первого выбора» — что-то более сдержанное, будь то адаптация или что-то личное. Я была так убеждена, что способ «застолбить» что-то, что никуда не денется, — это придерживаться формальной стороны. Я не хотела снимать фильм об угнетении. Да, конечно, эти вещи вшиты в сюжет, но фильм о податливости наших собственных реальностей. И что подходит для этого больше, чем этот конкретный медиум? Это как когда ты смотришь фильм Тарковского и думаешь: «О, тебе позволено вовлекать людей в свой мимолетный, порхающий туда-сюда, но при этом абсолютно точно эмоционально связанный опыт». Даже если на бумаге это может не выглядеть так... Я думаю, визуально ты создаешь поразительные образы и звуково связываешь их «сетью дома с привидениями» — тем, что чувствует один человек. Это легкий фильм для просмотра, и он на самом деле забавный, потому что напоминает о том, что значит иметь такой «разбросанный» опыт.
Джесси Айзенберг: Это вовлекает так, что становится весело. Я не знаю, как это описать — ты видишь, как с этим человеком происходят худшие вещи, но в этом каким-то образом есть радость.
Кристен Стюарт: Но вся причина, по которой это весело, в том, что этого бы не существовало, если бы она не рассказала тебе об этом. К середине фильма ты понимаешь: «О, этот человек — своего рода ненадежный рассказчик, раздражающий, очень непокорный». Ты часто не знаешь, чего от нее ожидать. Но это не важно, потому что ты получаешь эту историю только по ее собственной воле. Если бы она этого не сделала, мы бы не узнали эту историю. Когда в середине фильма она дает название — «Хронология воды», ты думаешь: «О, этот человек, который едва может держать голову над водой, явно и есть та причина, по которой мы получили эту книгу и этот фильм по этой книге». Это полностью в ее руках.
Джесси Айзенберг: В истории я говорю: «Вот каково это — быть мной. Женщиной, которая преподает английский». Наверное, я спрашивал раньше, но попробую спросить лучше...
Кристен Стюарт: Я могу ответить лучше.
Джесси Айзенберг: Нет, вот мой вопрос: чувствовала ли ты ответственность сделать что-то более необычное, потому что ты известная актриса, или это целиком твой вкус?
Кристен Стюарт: Это целиком мой вкус. Я бы никогда не смогла сделать что-то прямолинейное. Я имею в виду, этот фильм больше никогда не повторится. Он очень специфически основан на духовности. Он о праве говорить. Так что это сорвало для меня пломбу как для человека, который хочет выражать себя.
Джесси Айзенберг: Да, ты чувствовала, что у тебя есть гибкость сделать это именно так из-за того, какова сама история.
Кристен Стюарт: Миссия этой истории такова: нет, чувак, посвяти себя тому, чтобы требовать терпения от людей, которые хотят слушать, а не тому, чтобы удовлетворять... Знаешь, во всех этих интервью я всегда чувствую себя так, будто читаю лекцию о фильме и размываю суть. Это для того, чтобы другие люди вкладывали в него свою жизнь.
Джесси Айзенберг: Да, конечно, конечно. Нет, я размываю, я понимаю.
Кристен Стюарт: Идея сделать фильм более... ну, более буквальным. Я просто не могла.
Джесси Айзенберг: Правда?
Кристен Стюарт: Нет.
Джесси Айзенберг: Хотя ты снималась в таких и явно видишь в них ценность...
Кристен Стюарт: Иногда они забавные, безусловно. Но это просто совсем не мой вкус.
Джесси Айзенберг: Тебе нравятся ассоциативные, поэтичные, открытые вещи, которые точны и говорят о чем-то конкретном, но приглашают людей к несогласию? Приглашают людей получить совершенно разный опыт? Почему ты думаешь, что это твой вкус? Как это развилось? Я спрашиваю, потому что...
Кристен Стюарт: Я не люблю, когда мне говорят, что делать. Я не хочу говорить людям, что им делать.
Джесси Айзенберг: Да, вот оно. Вот и всё.
Кристен Стюарт: Да, ты прав. Вот и всё.
Джесси Айзенберг: У меня было воспоминание, когда я смотрел твой фильм. По-моему, лет 10 назад ты дала мне сценарий короткометражки, которую написала — о ком-то на пляже, кто умирает от жажды.
Кристен Стюарт: Да.
Джесси Айзенберг: Знаешь, что в этом интересно? Когда я его читал, у меня была та же мысль, что и при просмотре твоего фильма. Я такой: «О, вот как работает её разум». Это завораживает. И это имеет больше смысла, чем то, чего я ожидал бы — ну, не знаю, что-то вроде нашего с тобой разговора.
Кристен Стюарт: Ну, я полагаю, я не писатель. На самом деле, писательство — это своего рода необходимая вещь, чтобы добраться до того, что я хочу сделать: снять что-то. Эта книга... сценарий был таким плотным. Мы вырезали «пять фильмов» из этого фильма. Следующее, что я хочу сделать... я хочу сделать что-то невероятно лаконичное, чтобы оно могло расширяться, дышать и становиться гораздо более живым и масштабным, когда мы начнем съемки.
Джесси Айзенберг: Вместо того чтобы сокращать потом.
Кристен Стюарт: Да, вместо того чтобы сокращать на монтаже. Я такая: «Вау».
Джесси Айзенберг: Это было просто совпадение, что ты написала ту вещь про женщину, которая так отчаянно нуждается в воде, что ползет по пляжу и умирает?
Кристен Стюарт: Клянусь, это совпадение. Хотя, должно быть, у меня есть какая-то фиксация на этом. Я ведь такой домашний кот, который даже лапу в раковину не сунет.
Джесси Айзенберг: О, интересно.
Кристен Стюарт: Да, так что, я думаю, есть что-то в отказе от контроля и в умении «плыть». Я очень восхищаюсь людьми, которые могут делать это естественно. И когда это случается, ты понимаешь, что именно тогда ты сдаешься... Это то же самое, что снимать что-то. Я готовилась восемь лет, я была так одержима каждым ярким образом, потому что, если бы мы их не получили, фильм бы не сложился, ведь там не на какие сцены было опираться. Мы сняли так много, и ты можешь почувствовать жизнь, которой она живет между моментами, которые у нас есть на экране. Ты чувствуешь: это лишь проблеск чего-то гораздо большего, как кончик айсберга.
Джесси Айзенберг: Да, это и есть самое замечательное.
Кристен Стюарт: Но в то же время, если ты не добьешься каких-то знаковых, впечатляющих вещей, которые останутся с тобой, у которых есть «образы-сестры», «образы-братья», вещи, связанные с другими аспектами, — тогда ты просто терпишь неудачу. То, что я могла бы сделать, — это нечто, лишенное приглашения понять, что ты говоришь прямо в процессе речи, и веры в то, что другим людям это будет интересно. Ведь гораздо менее интересно говорить: «Я сделал всю домашку в темноте, прежде чем прийти сюда, я всё продумал за вас, и теперь я точно знаю, что это должно сказать». Да, но разве не веселее...
Джесси Айзенберг: И это действительно... Ты просто полностью останавливаешь мой процесс.
Кристен Стюарт: Да, именно. Ты такая: «Вот, держите».
Джесси Айзенберг: В основном делаю домашнюю работу.
Кристен Стюарт: Нет, но это также связано с женским опытом самовыражения, с тем, чтобы быть художником, который заслуживает того, чтобы занимать место. Любая дневниковая или личная вещь становится «нарциссичной», «скучной» и «мелкой». А я такая: «Нет, я просто... я хочу, чтобы девушка не торопилась». Я хочу, чтобы фильм был подростковым, пока он не станет мудрым. И это мешает людям сразу «раскачаться» вместе с тобой. Они спрашивают: «Подожди, но чем это станет?». Я отвечаю: «Я не знаю». И это нормально — не знать. На самом деле, ненормально — говорить, что знаешь, когда это не так. Я бы хотела пригласить людей в этот уязвимый процесс созерцания того, как этот «Франкенштейн жизни» встает на ноги и становится чем-то, что может создавать жизнь и удерживать её. Сначала ты думаешь: «С ней не всё будет в порядке», а потом: «Ну, имейте хоть немного веры».
Джесси Айзенберг: Точко, ты описываешь и что для тебя звучит так очевидно и интуитивно, — я думаю, это полная противоположность тому, как 99% людей создают что-либо. Особенно фильм, который стоит денег, куда люди прилетают в страну, которую ты выбрала для съемок. У тебя есть восемь часов, пойдет дождь и всё такое. И то, что ты описываешь... Когда мы только начали говорить, и я сказал: «Я не знал, что мы так можем», — я имел в виду именно это.
Кристен Стюарт подшучивает над Джесси Айзенбергом за то, что тот посмотрел её новый фильм на своём компьютере и сделал скриншот ещё не вышедшей сцены.
Джесси Айзенберг: У меня есть кадр, который я хотел показать... из фильма. Это просто... вот такая штука. Не знаю, видно ли тебе, но ты знаешь этот кадр? Я сделал... Кажется, платформа, через которую мне его прислали, была не защищена, и я смог сделать скриншот.
Кристен Стюарт: На нём даже нет Айзенберга!
Джесси Айзенберг: Я знаю, должен быть. Обычно я пишу своё имя поверх всего...
Кристен Стюарт: Если ты когда-нибудь соберёшься смотреть этот фильм на компьютере, клянусь богом, я убью себя.
Джесси Айзенберг: Почему ты... с чего бы это? Почему?
Кристен Стюарт: Это просто... мы... э-э...
Джесси Айзенберг: А-а, окей, то есть визуальный ряд и прочее — это должно быть на большом экране.
Кристен Стюарт: Визуальный ряд, масштаб, всё такое... Но это ещё и из-за звука! Это такой звуковой опыт, когда что-то... ну, понимаешь, доносится сзади тебя, а не только спереди.
Джесси Айзенберг: Я не знал об этом. Я не учитывал...
Кристен Стюарт: (перебивает) Ты ведь знаешь всё это! Ты же в этом грёбаном фильме!
Джесси Айзенберг: Я всё это учитывал! Я всё это принимал во внимание! Возможно, было бы лучше, если бы стекло разбилось у меня за головой, а не там...
Джесси Айзенберг: Но послушай, мне было интересно вот что: там есть момент, когда она ведет разговор и неосознанно касается стопы ребенка. Я просто не мог в это поверить, потому что это было намного лучше — как мне показалось — чем всё то планирование, которым я занимаюсь. Своим планированием я создаю что-то хорошее, именно то, что было у меня в голове месяцами, годами. Но там определенно не было бы ничего подобного. Это как прыжок без страховки. Ты получаешь нечто такое, что для меня — предел мечтаний. Но я бы никогда не позволил себе этого сделать. Я могу снять сотню фильмов и никогда не позволю себе такой кадр, потому что это бы значило...
Кристен Стюарт: Боже, жаль, что я не пересмотрела фильм вчера, я бы нашла десять таких моментов. Там нет «ноги на ноге», но... а как насчет твоих маленьких ножек?
Джесси Айзенберг: Да, но это было спланировано. I раскадровал свои ноги, понимаешь?
Кристен Стюарт: Ты не можешь смотреть на себя в фильмах. Как ты это сделал?
Джесси Айзенберг: Ну, подожди, мы доберемся...
Кристен Стюарт: Как ты мог смотреть на свои ноги в кино, если ты даже на свое лицо смотреть не можешь?
Джесси Айзенберг: Это единственная вещь. Знаешь, как бывает — часть тела, которой гордишься? Нет?
Кристен Стюарт: Ты чувствуешь, что у тебя симпатичные стопы?
Джесси Айзенберг: Но всё же — это получилось случайно или ты подумала: «О, это гениальный образ, хочу посмотреть, сможем ли мы это как-то подстроить»?
Кристен Стюарт: Нет, я увидела, что это произошло. Я не видела этого на съемках. Я увидела это на монтаже и такая: «О боже, нога!».
Джесси Айзенберг: То есть ты внимательно смотришь на монтаже, потому что фильм — это поэма. Я тоже внимательно смотрю, но я просто пытаюсь добиться того, чего хочу. А ты ищешь магические мелочи.
Кристен Стюарт: Да.
Джесси Айзенберг: И большая часть фильма сделана именно так.
Кристен Стюарт: Я поняла... я была ошарашена хаосом этого фильма и впрыгнула в этот опыт «яростно». Мне пришлось оторваться от вещей, к которым я была привязана и которые, как мне казалось, придавали фильму плавучесть. Средства спасения, без которых, я думала, он утонет.
Джесси Айзенберг: Я не удивлен. Да. Учитывая природу фильма.
Кристен Стюарт: И через неделю я поняла: если ты просто уставился на тот фильм, который хотел снять, ты многое игнорируешь. Это очевидно, но если у тебя такое узкое видение, ты не смотришь на мир.
Джесси Айзенберг: Я не смотрю на мир, да.
Кристен Стюарт: А ты не смотришь на мир.
Джесси Айзенберг: Нет, совсем нет.
Кристен Стюарт: А я смотрю на мир, чувак. Ты должен, потому что мои идеи — это нормально, но они как бы «займутся любовью» с миром, в котором живут, и создадут что-то новое. Своего рода «ребенка» этих двух идей. Знаешь, просто неожиданная природа всех этих людей на площадке, хаос погоды, хаос времени и то, как невозможно контролировать эти две вещи. Были вещи, которых я не видела на площадке. Я приходила домой и «разворачивала» прекрасные подарки, которые на самом деле заменяли то, что было разрушено на съемках. И были определенные образы, без которых — без той мысли, что заставила меня захотеть превратить эту книгу в фильм 8 лет назад — фильма бы не существовало. И есть другие знаковые для меня образы. Звучит глупо, но, например, этот кровоточащий кубок.
Джесси Айзенберг: Да, мне это очень понравилось.
Кристен Стюарт: Это был кубок Лидии. Он просто стоял на полке, а этот ребенок плачет. И там были эти зазубрины, которые простыня создает перед ее лицом, будто ее наполовину кусают. И потом она поднимает взгляд. Я просто увидела, как она смотрит вверх, будто спрашивая: «Пожалуйста, кто-нибудь когда-нибудь мне поможет?». И оказалось — о черт, она смотрит на этот кубок. И я такая: «Дайте мне немного крови». И мы просто заставили кубок кровоточить.
Джесси Айзенберг: Вау.
Кристен Стюарт: Без пары таких образов фильм был бы просто о сюжете: как она жила свою жизнь и прочее. Но в таких моментах я говорю: убирайте сцену, убирайте диалог. Эта одна картинка делает всё.
Джесси Айзенберг: Это потрясающе.
Кристен Стюарт: Нужно просто оставаться открытым для этого.
Джесси Айзенберг: Я действительно думаю, что то, что ты описываешь, не только очень специфично для тебя и твоего вкуса, но и почти никогда не делается. Я просто не думаю... мне нравится то, что ты описываешь.
Кристен Стюарт: Но мы ведь так играем.
Джесси Айзенберг: Прости?
Кристен Стюарт: Хотя мы... извини?
Джесси Айзенберг: Что? Что? О боже. О нет.
Кристен Стюарт: Нет, но когда мы... мы снялись в трех фильмах вместе и работали с очень, очень разными режиссерами — гипер-разными. И я всё равно думаю, что мы всегда были так самокритичны и занимались «самобичеванием», когда у нас не получалось так, как, по нашему мнению, должно было быть.
Джесси Айзенберг: Да.
Кристен Стюарт: А потом мы... я не знаю, видел ли ты те фильмы, потому что ты их не смотришь, но когда я смотрела фильмы, в которых мы снимались вместе, — все те вещи, из-за которых мы себя изводили и которые казались провалами... Мы еще говорили: «Давай съедим печеньку по этому поводу, потому что мы не ели три дня».
Джесси Айзенберг: Да.
Кристен Стюарт: Это лучшие моменты.
Джесси Айзенберг: Ты очень милая.
Кристен Стюарт: Да. Но это те вещи, когда «упс». И это не ошибки. И не в духе «о, нам так повезло».
Джесси Айзенберг: Верно.
Кристен Стюарт: Дело в том, что чувства, которые у тебя есть, подготовка, которую ты проводишь, выверенные образы, эмоции, про которые ты думаешь: «Если я этого не добьюсь, значит, я провалился»...
Джесси Айзенберг: Верно.
Кристен Стюарт: Происходит что-то другое, где в этом стремлении ты находишь нечто иное, чего не видишь в моменте. И поэтому тебе стоит посмотреть фильмы, которые мы сделали вместе, потому что там столько всего, от чего ты скажешь: «Ого, чувак».
Джесси Айзенберг: Ничего, если я не буду делать это в кинотеатре?
Кристен Стюарт: Конечно. Я пришлю тебе... может, посмотришь хотя бы превьюшки?
Джесси Айзенберг: Да, просто гляну пару картинок. Я читал кое-что, что ты сказала — это показалось мне забавным и напомнило меня самого. Кто-то спросил тебя: «Стала ли ты иначе смотреть на актерскую работу теперь?». И ты ответила: «Да, конечно, я просто приду к режиссеру и скажу: я сделаю всё, что ты захочешь». У меня было точно такое же чувство. Потому что я сделал тот фильм. Я сделал реальную вещь.
Кристен Стюарт: Я никогда больше ничего не буду ставить под сомнение.
Джесси Айзенберг: Конечно нет.
Кристен Стюарт: Нет. Я такая: «Нет, потому что — а что ты знаешь?».
Джесси Айзенберг: Именно.
Кристен Стюарт: У меня есть свои маленькие чувства по поводу того, как я реагировала на случайные идеи.
Джесси Айзенберг: Ты даже не представляешь, что на самом деле в кадре дверь над твоей головой.
Кристен Стюарт: Я знаю. Я такая: «Всё, что захотите». Сама мысль о том, чтобы сказать: «Я думаю, вам стоит взять на роль этого человека»...
Джесси Айзенберг: А я такой: «Простите?».
Кристен Стюарт: Ты понятия не имеешь, о чем говоришь.
Джесси Айзенберг: Разве это не удивительно? Думаю, многие люди в нашей позиции ведут себя иначе — они чувствуют, что им нужно контролировать еще больше, потому что у них был опыт, где они всё контролировали. Но мне было так интересно прочитать это о тебе, зная тебя.
Информация и материалы, использованные в статье, взяты из открытых источников в Интернете. Если не указан конкретный источник, они принадлежат авторам и правообладателям.
Специально для http://vyruchajkomnata.ru/, Официальная группа Вконтакте Кристен Стюарт/Роберт Паттинсон.Выручайкомната (подписаемся на группу) Полное или частичное копирование информации разрешается после согласования с администрацией и с указанием активных ссылок на сайте.